Живописное враньё: как художник волков полковника в гетманы произвёл, а императора петра великого посадил в крепости на нары

      Комментарии к записи Живописное враньё: как художник волков полковника в гетманы произвёл, а императора петра великого посадил в крепости на нары отключены

Очередная, 29-я по счёту, выставка Товарищества мобильных выставок 1901 года планировала в достаточно непростых условиях. В данной общине искусников наметился тогда самый настоящий раскол. Распря была позвана, с одной стороны, неким противостоянием, «тенденциями к местничеству между Петербургским и Столичным отделениями», – как пишут искусствоведы, с другой – многими другими трудноразрешимыми несоответствиями, в далеком прошлом появившимися в самой среде данной ассоциации ваятелей и живописцев.

Подтверждением тому есть и выход, причём в этом самом 1901 году, из Товарищества сходу 11 живописцев, и не абы каких – Валентина Александровича Серова, Сергея Васильевича Иванова, Михаила Васильевича Нестерова, Сергея Арсеньевича Виноградова, Абрама Ефимовича Архипова (Пырикова), Аполлинария Михайловича Васнецова

Живописное враньё: как художник волков полковника в гетманы произвёл, а императора петра великого посадил в крепости на нары
Живописцы-передвижники. Фото 1886 г.

Рискуя сбиться с магистральной темы отечественного повествования, однако напомним, что эти контрадикторности носили вправду принципиальный темперамент. Не смотря на то, что и появились отнюдь не тогда, на стыке столетий, а были заложены изначально. Так как это Товарищество, как мы знаем, начинается от т.н. «Бунта четырнадцати» – скандального отказа группы выпускников Императорской Академии художеств делать выпускную работу на заданную тему.

Они потребовали дать им право выбирать собственную, «вольную», абы запечатлевать «правду судьбы». История сообщества завершилась также, по сути, протестом. Действительно, на этот раз, сообразуясь с событиями, глухим и невнятным.

На заре советской власти они, в изменившихся условиях, были невостребованными. Сермяжная «правда жизни», в их интерпретации, была не только не нужной, а запретной. И с «мятежниками» уже не очень церемонились.

Но подробнее об этом как-нибудь в второй раз на данный момент же – о том, что упомянутую 29-ю выставку передвижников в значительной мере «спасла» картина экспонента (лица, формально не пребывавшего в Товариществе, но взявшего по голосованию право представить на ней собственную работу), полтавского живописца Василия Алексеевича Волкова. Полотно чуть по-различному именовалось; дочь живописца Юлия, свидетель создания данной работы, в своих мемуарах именует её «Петр 1-й и малороссийский гетман Павел Полуботок».

дочь живописца Юлия Волкова

В прессе, которую упомянутая выставка взяла, а о ней вправду писали самые популярные издания: известная «Нива», не меньше узнаваемые «Искры» («иллюстрированный художественно-литературный издание с карикатурами»), общедоступный «Отечественный издание» и другие, авторы рецензий отмечали, в большинстве случаев, мастерство рисовальщика, но за сюжет по большей части ругали. Потому что то, что положил на холст художник и тюбика, было ни чем иным, не считая как красивым ложью. Что было очевидным для большинства грамотном публики, посещавшей выставку.

Довольно самого живописца, то его имя скоро прочно забылось. Семь лет спустя, на очередной волне поисков так именуемого «золота Полоботка» (о чём также имеется суть поведать как-нибудь раздельно), «король репортёров» В. А. Гиляровский вскользь упомянул в собственном фельетоне об этом «громадном полотне одного из южных живописцев»: «Я видел в далеком прошлом эту картину и не помню ее автора».

Василий Алексеевич Волков в самом деле был из «незапоминающихся». Все другие его работы – «Христославцы со звездой», «Няня», «Со страстей» – особенного отклика не взяли, известности не снискали и славы не принесли. Служил он, Волков, в собственной повседневной жизни скромным учителем рисования в дворянских учебных заведениях Полтавы – гимназиях, институте благородных девиц и Полтавском Петровском кадетском корпусе.

Трудился, по большей части, на заказ: будучи признанным (в определённых кругах) мастером миниатюры (резчиком по слоновой кости), тут он вправду изготовлял шедевры – медальоны для Великой Княгини Елисаветы Фёдоровны, Великой Княгини Марии Павловны (жены Владимира Александровича, младшего брата императора Александра III) и её дочери Елены Владимировны, князей Кочубеев Но эти работы на выставки не попадали. Не без сожаления отсекаем и эту, в этом случае боковую ветвь отечественного повествования (не смотря на то, что она и является достаточно занимательную, притом неизвестную страницу отечественной истории – но и о ней как-нибудь позже, раздельно).

Имеется все основания считать, что и картина, персонажами которой стали император Пётр І и «гетман» Павел Полуботок, также стала результатом индента (англ. indent – заказ на товары). Быв опубликована на выставке в Москве, ожидаемо понаделав шуму, она мельком проехала по стране и была приобретена неким британцем, терпеливо ждавшим полотна в захолустном Елизаветграде (сейчас Кировоград, Украина). Так пишет в воспоминаниях дочь живописца, Юлия. По окончании чего картина как под землю провалилась.

Следов её не удалось найти до сих пор. Уточняем: следов её самой, оригинала другими словами. Потому как «наследила» она предостаточно: попала, в качестве иллюстрации, в каталог выставки и в популярные издания. Была сфотографирована, и мигом распространена, в виде почтовых открыток, по всей Империи.

Кроме того: десять лет спустя, в 1911-м, ещё более неизвестный живописец Я. Винглянский написал копию данной «скандалистки» (растянув наряду с этим, от себя, фронт полотна, дабы оно эргономичнее ложилось в формат открытки). И эта «изопродукция» снова завалила прилавки книжных лавок. Сюжетом «украшали» кое-какие поделки прикладного мастерства – портсигары, к примеру.

С чего бы это всё? Давайте медлено разбираться.

Портсигар с сюжетом с картины Волкова

* * *

Сперва о персонажах. Павел Полуботок вправду есть заметной фигурой в малороссийской истории. Род его начинает просматриваться с 1619 года, в то время, когда некоему Иеремие (Еремею, Ерёме) Полуботку, как полагают – прадеду отечественного храбреца, Черниговский воевода Владимир Салтыков дал место в городе для постройки дома, и подтвердил право, на двадцать лет, «вольно рыбу ловить в криницах и озёрах тех, что королевич (Владислав) ему дал».

«Королевич Владислав», кто не в курсе – это польское отродье Владислав IV Ваза, несостоявшийся «Правитель, Великий Князь и Царь всея Руси», войска которого были выметены из-под Москвы в осеннюю пору 1612 года отрядами князя Дмитрия и Козьмы Минина Пожарского. Но, поощряемый польским сеймом, он снова и снова постарался овладеть русским престолом (неизменно неудачно), что не мешало ему впредь до 1634 года – 21 год по окончании воцарения Михаила Фёдоровича Романова! – писаться с титулом Князя столичного.

А кроме того, сказал воевода Салтыков, «кроме этого вольно будет ему (Полуботку) и зверя ловить в пущах, не считая бобров». И наловил Ерёма много: за два года до истечения означенного срока, в 1637-м, он уже фигурирует в документах как «славетный», и «райца» (заседатель в магистрате; что-то наподобие нынешнего депутата). Поймал как-то и «шляхетство» герба Пржияцель (другими словами «друг»).

Генеалогически, значит, также ясно, чей «дружбан» был изначально Полуботок: польский.

Нет, нам, непременно, как мы знаем, что к упомянутому гербу (именуемому кроме этого Aksak, Kemlada, Kara, Obrona) восходят многие прославленные российские гербы: что именуется, от «А» (Аксаковы, Анненковы), – до если не «Я», то «Ю» совершенно верно (Юрасовы). А промежуточно и такие фамилии, что на слуху: Зотовы, Лужины, Палицыны, Родзянко Всё дело в событиях получения шляхетства; а они, как видим, достаточно туманны.

Потом, в случае если кратко, Еремей родил Артемия, Артемий – Левона (он же Леонтий), Леонтий – Павла, будущего «типа наказного гетмана». Имения Полуботков разрастались параллельно с возвышениями по работе: Леонтий делается во второй половине 60-ых годов XVII века черниговским полковым писарем, после этого сотником в том же полку, потом главным войсковым бунчужным, позже наказным, а двумя годами и «полным» Переяславским полковником.

Пожалования – почвами, мельницами, а от царя столичного – «рублями», и «соболями» – сыпятся на него, как из сита. Попутно полковник, применяя, так сообщить, имеющийся админресурс, и сам деятельно скупает себе казачьи почвы в Черниговском и в Переяславском полках.

Леонтий Полуботок; из книги В. Л. Модзалевского

На политическом небосклоне вспыхивают и закатываются звёзды гетманов Брюховецкого, после этого Многогрешного – покровителей Полуботковых, но беда обходит его стороной. С новым правителем, Самойловичем, полковнику по большому счету удаётся сойтись на маленькой ноге, женив сына Павла на гетманской племяннице Евфимии Васильевне Самойлович. Гетман весьма, весьма благоволил к Полуботкам.

Соответственно жаловал всё новыми и новыми угодьями, деревнями, грунтами и «мельницами».

первая супруга Павла Полуботка Евфимия Васильевна Самойлович; из книги В. Л. Модзалевского

И при Мазепе, по окончании низложения Самойловича, всё начинается для Полуботков как бы в полной мере удачно: за два Чигиринских (1674 и 1876), и оба Крымских (1687 и 1689 годов) походы, сразу после завершения последнего из них, Леонтий приобретает подтверждение на прежде новое и данные маетности село – Наумовку. Но два года спустя Мазепа, лютым волком выгрызавший крамолу на работе Петру, «выкусил» заодно и Полуботков: по одному только подозрению в измене не только отстранил их от должностей, но и отобрал практически все маетности.

Это было, само собой разумеется, роковой неточностью Мазепы. И не смотря на то, что четыре года спустя учинённого ним погрома Мазепа стал частями возвращать Леонтию кое-какие его сёла, а сверху накинул и какой-никакой «титл» («знатного товарища Черниговского полка»), Полуботки, как говорится, глубоко «затаили»

По окончании смерти Леонтия Артемьевича (как полагают, в 1695 году), скаредные «милости» Мазепы стали медлено проливаться и на его сына Павла. Недалеко от этого времени он, Павел, вовсю «бизнесовал»: в 1696-м приобрел у некоего Прокопа Плоскины, товарища полку Черниговскаго, за 500 золотых «дом з будинком в самом месте Чернигове»; после этого, в 1699-м, приобрёл «место коморное в рынке Черниговском» за 60 золотых; в 1703-м узаконил универсалом «приобретённые его грунты Мишуковский, Семаковский и Вертеевский».

Но отчётливо осознавал наряду с этим, что «основной бизнес имеется власть». И неспешно, с «товарища полку Черниговскаго» (1696); «значного товарища» того же полка (1698); «урожоного его значного товарища и милости пана войскового» (1701) он, по окончании череды каждый год сменявшихся «наказных» (Дмитрий Донец, Николай Грембецкий, Юрий Затиркевич, Иван Власович) в сентябре 1706 года, добирается до поста Черниговского полковника. Под что сразу же, в том же в 1706-м, выцыганивает гетманское дозволение «на реце Снове, межи деревнями Боровичами, заняти и засипати греблю и построити на оной подлуг силы води млина, а выстроив, все розмеровия з оного приходи и пожитки для дворовых его росходов отбератп» (другими словами все доходы обращать на себя).

Павел Полуботок; из книги В. Л. Модзалевского

* * *

Мазепа был совсем уверен, что этим назначением (и пожалованиями) приобрел Полуботка, как говорится, «с потрохами». Но не хорошо он знал Павла Леонтьевича! Тот, по всей видимости, , в то время, когда мятежный гетман в осеннюю пору 1708 года вознамерился переметнуться на сторону короля Карла XII, и кликал его с собой.

Шесть из десяти малороссийских полковников ушли тогда за гетманом-изменником (уточняем: без полков, «персональный состав» которых не решился предать православного монарха). Страшно далеки, получается, были они, эти полковники, от народа!

А эти четыре, оставшиеся верными царю (позже к ним присоединились и кое-какие из перебежавших) полковники прибыли в Глухов, где 6 ноября 1708 года по велению царя Петра должен был избран новый гетман. Павел Полуботок сохранял надежду, что выбор падёт именно на него. Но Пётр решил в противном случае: «Данный весьма умён, он может Мазепе уравниться».

И гетманом в итоге стал стародубский полковник Иван Ильич Скоропадский.

Сохранившие верность присяге полковники тут же, в Глухове, просили у царя Петра сохранить за ними их прошлые маетности. Павел Полуботок, в отличие от них, подошёл к делу по-новаторски: он привёз с собой перечень «выморочного» имущества бежавшей старшины, и хлопотал о закреплении его за ним. Пётр уважил просьбу.

семь дней спустя по окончании избрания гетмана, 14 ноября 1708 года, с формулировкой «за верныя и усерднорадетельныя работы, как в войсковых действиях против неприятеля короля шведскаго, кроме этого и за продемонстрированную его непоколебимую верность в настоящем случае измены великому правителю бывшаго гетмана Мазепы», Полуботок взял царскую грамоту на маетности, оставшаяся по окончании шурина его Гадячского полковника Михаила Васильевича Самойловича, а в Лубенском полку – всё бывшее во владении жены Ивана Обидовскаго, племянника Мазепы».

Ефрейтор, взяв собственное, из Глухова разъехалась. А Павел Полуботок задержался. И кроме уже даденого, 22 декабря 1708-же года выклянчил ещё одну царскую грамоту на маетности в Черниговском полку: «на м. Любечь с перевозом на Днепре, с приселками и озёрами, на с. Выбли, Подгорное, Пески, с. Жабчичи, Домишлин, Габриеловку, Каруковку, Жуковичи, Новые Млины, Новые п Ветхие Боровпчп, с. Орловку с Казиловкою, с. Оболонье, Городище, на с. Крискп, Псаровку, Савинцы».

Округление владений продолжалось и впредь. Не тревожа такими мелочами царя, Полуботок 18 мая 1716 года взял универсал гетмана Скоропадскаго «на приобретённые маетности» и «грунты», одно только перечисление которых займёт как минимум несколько страниц убористого текста.

При таких «статках» Павлу Полуботку не хватало только одного – гетманской булавы. Он был в разы богаче гетмана. Его «двор» блистал бросче гетманского.

Многие сотники, не говоря о персонах менее больших, назначались и смещались по его произволу. А жители все тех 2300 дворов, каковые составляли «Полуботковщину», трудились, не покладая рук, дабы обеспечить всё это блеск и богатство.

Его пример – непременно, и вторым наука: другие полковники также пробовали перещеголять друг друга, разоряя несложный народ. Казаков, каковые не могли удостоверить собственное привилегированное казацкое состояние, «пачками» переводили в беззащитные посполитые: так как «грунты» без этого «живого инвентаря», в сущности, ничего не стоили.

На жадных полковников писали доносы. Те, со своей стороны, оправдывались перед «громадой», жалуясь, что разоряют-де народ собственными поборами москали. Сваливали вину за всё на гетмана, который-де по собственной слабости «всё это» разрешает.

Не смотря на то, что сами полковники и отказывали гетману в повиновении: «они на него обращают мало внимания» – писал стольник Протасьев канцлеру Головкину в 1716 году.

* * *

«Момент истины» наступил, в то время, когда 3 июля 1722 года погиб, по возвращению из Петербурга, гетман И.И. Скоропадский. В столицу полетело донесение со скорбной вестью.

В ответ без промедлений пришла грамота: «Отечественного Императорскаго Величества подданному черниговскому полковнику (sic! – никаких «наказных», как видим, в ней не упоминается) Павлу Леонтьевичу Полуботку и главной старшине, Отечественное Императорское милостивое слово». И потом о том, что впредь до избрания гетмана управление Малороссии «чинить Полуботку обще со старшиной главной», «во всех советах и делах и в посылках в Малую Россию универсалов» действуя с определенным, для охранения народа малороссийского, бригадиром Вельяминовым.

Сообщено предельно светло. Но быть-то гетманом всё равняется хочется? И Павел Полуботок отправляет к царю всё новых и новых посланцев, которых уполномочивает лично просить перед правителем о избрании нового гетмана, просматривай – себя. В Глухов же тем временем прибывает и приступает к работе Малороссийская коллегия. И отнюдь не к Полуботку, в частности к Вельяминову начинают густым потоком идти жалобы на старшину.

В них заявители высказывают желание судиться как раз «по указам Его Императорского Величества, а не по их правам» (имеются в виду те самые туманные «вольности», на каковые напирал в челобитных Полуботок).

Глубоко изучивший этот вопрос историк В.Л. Модзалевский поясняет обстоятельство столь массового наплыва жалобщиков в Малороссийскую коллегию: «Народ в особенности страдал от жадной старшины, которая, не ограничиваясь даваемыми ей от гетманов маетностями, создавала захваты и насильные приобретения земель у собственных полчан и сотнян, коих, к тому же, довольно часто верстала в посполитье (крестьяне); суда же на старшину народ не имел возможности добиться, потому что судебная власть сосредоточивалась в руках самой же старшины».

Вельяминов обязан был порвать данный порочный круг. Инструкцией, данной ему царём 16-го июня 1722 года, прямо вменялось в обязанность не только принимать, но и разрешать жалобы на распоряжения всех подряд административных и судебных учреждений Малороссии, глубоко погрязших во взяточництве и ставших только формальным звеном в круговой поруке старшины – от чего страдал, конечно, в основном несложной люд.

Кроме этого он, Вельяминов, должен был «привести в известность всякие финансовые и хлебные сборы и после этого собирать их в царскую казну, уплачивая из них жалованье компанейским и сердюцким (наёмным) полкам».

На деле получалось по-иному: налоги планировали исправно, систематично появлялись новые и всё новые поборы. Сундуки старшины, уже забывшей, что «маетности» во времена Богдана были только «ранговыми», даваемыми на срок выполнения обязанностей (а на старость – в лучшем случае хуторок, сельцо, местечко), наполнялись всякими дублонами, дукатами, «талярами битыми» и другим золотом и серебром, различными дорогами залетавшим в эти края. В полках же, при таких раскладах – систематические задержки с выплатой «заработных платов», постоянный некомплект, вызванный переводом свободных казаков в «черносошные посполитые», нарекания

На земле защиты этого рукотворного хаоса и разразилась война, которая не только не принесла Полуботку желаемой булавы, но и совсем погубила его.

* * *

Потом сюжет данной исторической драмы развивался следующим образом. Павел Полуботок, уже как бы видя себя наказным гетманом (чего в конечном итоге, повторяем, отнюдь не было), продолжает усиленно бомбардировать все мыслимые инстанции, прежде всего Сенат, петициями с поклёпами на Малороссийскую коллегию по большому счету и на бригадира Вельяминова в частности.

А исчерпав возможности данного эпистолярного жанра, самолично, во главе кое-как собранной депутации казацкой старшины (многие сотники и полковники совсем игнорировали все требования Полуботка, на вызов к нему не являлись, от подписания прошений отказывались – осознавали, что настоящей власти у него нет), отправляется в столицу. Консульство, столь плачевно окончившееся, отправилось из Глухова в Москву 13-го июня 1723 года. А уже оттуда, разведав обстановку, двинулось дальше, на Санкт-Петербург.

Куда и прибыло благополучно в третий сутки августа того же года.

По Н.А. Маркевичу, и его «Истории Малороссии», поселилась миссия «у Троицкой пристани, недалеко от кофейного дому; крепкая стража обняла их дом». В чём был суть «объятия дома стражей» – совсем неясно. Потому что в тот же сутки, по тому же автору, получается – кроме того вещей не распаковав, «они явились правителю, и, ринувшись перед ним на колени, просили о пощаде Украйны, угнетённой Вельяминовым Пётр прогнал их, назвав изменниками и вероломцами».

Потом, без всякого перехода: «Они переехали в дом Бутурлина». Опять-таки получается – 3 августа, из «объятого стражей дома».

Пётр Иванович Бутурлин, у которого стала на квартиры «высокая украинская правительственная делегация», был личностью вправду во многом превосходной. Он носил титул «князя-папы», являясь главой «Всешутейшего, Всепьянейшего и Сумасброднейшего Собора», имел последовательность прозвищ, самоё приличное из которых – «Корчага» (а другие совсем неудобосказуемые – как говорится, не при женщинах).

Что имело возможность связывать Полуботка с Бутурлиным? Возможно, пристрастие к горячительным напиткам? Это да В «Книге пожиткам бывшего черниговского полковника Павла Полуботка» Г. А. Милорадович (генерал, сенатор, историк) эти «скарбы» (сокровища) Полуботка, бывшие в его имении, перечисляет: «Водок в бутылях с различными водками 77 бутылей полных; стеклянный бочонок водки померанцевой (т.е. настоянной на апельсиновых корках)»; 2 бочонка того вина; 5 бочек, ведер по 7 любая, этого; «сливнова вина 2 ставка, ведер по 5»; «громадных бочек с вином вишневым и сливным 8» – и т.д., и т.п. – список очень преизрядный.

Часть этого хороша, без сомнений, была забрана Полуботком с собою, в целях представительских. Бутурлина, увидим, тяжело было чем-то поразить в этом смысле – в его доме имелся не только винный подвал, но и «трон», составленный из бочонков, бутылок и бутылей; а также чан, в роде ванны, что наполняли спиртным, и куда «князь-папу» опущали на протяжении оргий.

Но хохлацкая горилка его гостей была вправду поразительной (во всех смыслах этого слова), а также, возможно сообщить, убийственной: по окончании того, как квартиранты принудительно съехали с его «жилплощади» прямиком в Петропавловскую крепость, в осеннюю пору 1724 года «князь-папа» умер. «Он окончил собственную жизнь в полной мере достойно собственному званию: погиб благодаря пьянства и своего обжорства», – пишет историк Н.И. Костомаров.

* * *

Но до той осени ещё необходимо было дожить Последовательная хронология обрисовываемой нами поездки включает посещение соискателем булавы «со товарищи» «великого канцлера» (т.е. Г. И. Головкина); неоднократные визиты в Сенат; появление на очи правителя на острове Котлине и в правительственных учреждениях (везде, где лишь имели возможность его застать); участие во многих мероприятиях, а также скорбных (как похороны князя Григория Фёдоровича Долгорукова, царицы Ивановича Параскевии и Петра Бутурлина Фёдоровны), на которых возможно было пообщаться со знатью; визиты к императрице, сенатору Василию Лукичу Долгорукову, светлейшему князю Меншикову, и Апраксину, Ягужинскому, Толстому, Девиеру и другим.

Фактически везде миссионеры пробовали покинуть собственные слезницы. И возможно лишь представить себе, как они всех «достали» собственными челобитными, и только поразиться тому долготерпению, с которым принимали вельможи и сам царь настырного вымогателя, практически зациклившегося на достижении желаемого гетманства. Вправду, «Полуботок уже действовал, не соображаясь с событиями», – пишет историк В. Л. Модзалевский.

Где-то тут, как по Н.А. Маркевичу, у претендента наконец иссякло терпение. «Полуботок устал, явился к правителю и сказал следующую обращение».

Потом в его «Истории» приводится долгая нотация, которую полковник якобы провозгласил царю, а тот словно бы бы её «терпеливо выслушал». – «И, не отвечая ему ни слова, приказал послать его и всех бывших при нём украинцев в новую Петропавловскую крепость; их перековали и разсадили по колониям; имение, при них бывшее, до последней вещицы, было отобрано и раздарено крепостным и тюремщикам госслужащим, вещи полезные были переведены на деньги в казну; недвижимые имения и жылые домы обрисованы Коллегиею на правителя. Семейства узников, изгнанные из домов, скитались в чужих зданиях и под окнами, питаясь чужим хлебом либо подаянием».

Тут, мол, и «сказочке финиш». А выводы, дескать, делайте сами.

Но погодим с выводами. Дополним событийный последовательность сообщением о том, что поданные бумаги отнюдь не положили под сукно: было совершено дотошное расследование всего массива сведений, в Полуботковых челобитных изложенных. В Малороссию послали компетентную, как мы сообщили бы сейчас, рабочую группу под управлением бригадира Александра Ивановича Румянцева (потом Астраханского, после этого Казанского губернатора, во второй половине 30-ых годов восемнадцатого века – правителя Малороссии, позже посла России в Константинополе); отца Петра Александровича Румянцева – графа, фельдмаршала, губернатора Малороссии в правление императрицы Екатерины II: как видим, человека далеко не случайного, и где-то кроме того с прицелом на очень отдалённое будущее, выбрал Пётр I в качестве начальника рабочей группы по «малороссийскому вопросу»!

Александр Иванович Румянцев

Об отправке таковой комиссии Полуботок прознал, а также принял узнаваемые меры по противодействию её работе. Он послал составленную Николаем Ханенком, своим «реентом», инструкцию – как старшине надлежит, «для собственной же пользы», «заглаживать» обиды, чинимые малороссиянам в судах.

Кого из неудобных свидетелей нужно «устранить» (т.е. попросту убить; и некоторых вправду лишили судьбе), какие конкретно компроментирующие бумаги сжечь (иные успели предать огню, иные запрятали по отдалённым владениям Полуботка). Чёрные дела эти были поручены «верному псу» Полуботка – его слуге Николаю Лаговичу, что успел, опередив Румянцева, достигнуть Глухова и кое-что успеть сделать по «сокрытию следов правонарушений».

Но это мало что, в сущности, поменяло: расследование собрало такие обороты, что в самый раз лишь удивляться. Румянцеву потоком шли жалобы на «можновладцев», просьбы вместо «собственных» полковников ставить «великорусских особ» (что уже к тому времени случилось в Киеве, где такую должность занимал Антон Михайлович Танский, в Нежине (Пётр Петрович Толстой) и в Стародубе (Леонтий Кокошкин).

С чего бы внезапно появился таковой махровый «сепаратизм»? Да всё разъясняется предельно легко. Полковник у Петра І приобретал жалованье: от 300 до 600 рублей в год. И это всё, не считая разве каких «премиальных» от правителя. А полковника, или сотника малороссийского не знали, как и ублажить: приехал в село с визитом – давай подарки. К празднику – снова подарки. На «амонины» – опять подарки.

И это не считая простых «налогов», включая проклятую «мазепщину» (необходимых два дня работы на панском – полковничьем, сотниковом – поле).

Пётр І потребовал всё это отменить. Ефрейтор упорствовала, прикрываясь туманными «древними вольностями», и «пунктами» Богдана Хмельницкого (которых, наверное, ни при каких обстоятельствах не просматривала), под прикрытием чего комфортно было бы как и раньше дерзко обирать собственный личный народ.

О ревизии бригадира Румянцева скажем кратко: на диагностику из 9 тысяч (!) челобитных, якобы взятых Главной канцелярией от малороссиян, жаждавших избрания гетмана, подтвердилось лишь сто; остальные были фальшивыми, липовыми. Был отыскан в петербургских бумагах Полуботка и чистый «бланкет» с автографами части старшины, в который возможно было вписать всё, что угодно. Вырисовывались «коррупционные схемы» личного обогащения некоторых полковников и сотников Да, «дело» разрасталось нешуточное!

Следствие, причём на самом увлекательном месте, оборвало только то событие, что 17 (по другим сведеньям – 18) декабря 1724 года полковник Полуботок погиб. Нужно полагать, ужас сыграл тут также не последнюю роль.

Так как три с половиной года тому назад царь и не для того чтобы вельможу – а самого князя Матвея Петровича Гагарина, главу Оружейной палаты и Сибирского приказа, начальника Москвы, свата канцлера Г. И. Головкина и вице-канцлера П. П. Шафирова! – повелел прилюдно вздёрнуть, причём именно за лихоимство, прямо под окнами Юстиц-коллегии в Петербурге. И три года по окончании того (другими словами именно к моменту обрисовываемых нами событий) запретил предавать его труп почва, в назидание ворам и стяжателям. Было от чего испугаться!

Он, Полуботок, был отпет в святого Сампсония Странноприимца, на окраине Петербурга, на Канцевской (позднее – Выборгской) стороне, церкви, и похоронен в том месте же, на этом первом в истории города кладбище, недалеко от храма расположенном. Тут хоронили всех – и царедворцев, и простых людей.

Лёг он в почву, весьма кроме того быть может, где-то недалеко от незадолго до того упокоившегося собственного «квартиросдатчика» – «князь-папы» П.И. Бутурлина. Правильнее установить уже не удастся – в советское время кладбище было стёрто с лица земли практически в одну ночь, учёным не дали кроме того времени на снятие замысла захоронений.

На том месте был разбит, в 1930-е годы, сад имени Карла Маркса и установлен бюст основоположника научного коммунизма.

Опечалила ли смерть Полуботка обитателей Малороссии? Думается, нет. Какое-то время делами данной страны в полной мере удачно руководила Малороссийская коллегия, избавившаяся от давления назойливого «оппонента».

Позже стал в гетманы вправду весьма хороший человек – Даниил Павлович Апостол. Память о нём сохраняется поныне. Не ответом правительства, а народной инициативой на родине его, в селе Великие Сорочинцы, недалеко от Миргорода, недавно был воздвигнут монумент ему.

Прах гетмана покоится в тут же выстроенной ним Спасо-Преображенской церкви.

Узников Петропавловки высвободила сердобольная царица Екатерина І, взошедшая на престол сразу после смерти Петра Великого, последовавшей 28 января 1725 года. Сперва она повелела им жить какое-то время в Петербурге, под присмотром, но скоро все они были отпущены ею восвояси.

Несомненным ложью есть бессердечная «конфискация» у Полуботка всего «нажитого непосильным трудом». Обобрали «до последней вещицы», – как пишет, напомним, Н.А. Маркевич, и кои (вещицы), по его слову, «раздарили крепостным и тюремщикам госслужащим», а «вещи полезные перевели на деньги в казну».

В феврале 1725 года вышло повеление о возвращении прошлым обладателям – и Полуботкам, и, Апостолам, и всей старшине – их имений, взятых на время следствия под секвестр. Манускрипт с заглавием: «Книга пожиткам бывшего черниговского полковника Павла Полуботка и детей его якова и Андрея Полуботков», с поясняющей припиской: «каковые по указу блаженной и всегда хорошей памяти Его Императорского Величества в прошлом 1724 году обрисованы и запечатлены были отправленными из Глухова, по инструкции от господина бригадира и лейб-гвардии майора Александра Ивановича Румянцева, майором Михаилом Раевским и лейб-гвардии сержантом Иваном Львовым, каковые их движимые и недвижимые имения, по указу Ея Самодержицы Государыни и Величества Императрицы Общероссийской, отправленному из Коллегии малороссийской, которой взят в Чернигове, марта 25 дня этого 1725 года, для поминовения блаженной и всегда хорошей памяти Его Императорского Величества, и для долгого здравия Великой Государыни Императрицы, оного бывшего полковника Черниговского Павла Полуботка, жене его, и детям движимое и недвижимое их имение, с роспискою даны.

А что чего по описным означенным майора Раевского и лейб-гвардии сержанта Львова, книгам, и сверх книг, дано, о том в сих книгах значится ниже». По данной описи всё, полностью всё «конфискованное» было возвращено вдове, Анне Романовна Полуботок, в девичестве Лазаревич, упомянутым сынишкам якову и Андрею, и дочкам Елене и двум Аннам («старшей» и «младшей»).

вторая супруга Павла Полуботка Анна Романована, в девичестве Лазаревич

В ней, в описи, в случае если коротко, прежде всего фигурирует его, Полуботка, черниговский двор, «за рекою Стрижнем стоящий», а в нём «строения палаты каменныя», а в тех палатах лавки – иные сукном красным, иные синим, иные килимами (коврами) – где светло синий, где «пёстрыми» обитые (в оригинале «убитые»), стула тож «убитые кожею пёстрою»; окончицы стеклянные в олове; печи изразцовые, зелёные. Иконы везде, в каждой «палате» – каковые на дереве писанные, иные на холстине, в рамах.

Пред ними лампады серебряные. На стены «прибиты килимы пестрые». Стенные часы промеж них. Зеркала венецианские в рамах золочёных.

В рамах, снова же, – «персоны» его, Полуботковы (4 штуки), его отца и жены. Кровать, на ней «3 подушки камчатых (другими словами узорчатых), одеяло камчатое красное, опушено канвою светло синий». Вдова приняла в невредимости и целости всё, впредь до прикроватного коврика и последней табуретки.

В сундучищах, в тех палатах стоящих, Анна Романовна, ощупав любой предмет и убедившись в целости и доброте оного, приняла столового серебра на почти центнер: дюжинами (числом 13) «ложек золоченых», дюжинами чашек и кубков, да не несложных, а всё больше причудливых, вот как данный, к примеру: «с кровлями, вызолочены в середине и снаружи, по краям внизу под ними мужички» Волею судеб все эти сокровища жизнь разметала; остались сущие крохи, как вот эти, например, ложки, хранящиеся в музее в Чернигове.

ложки Павла Полуботка с его гербом

Значительно больше на сундук, а не на что иное, была похожа и фигурирующая в «описи» шкатулка, «зеленая, обитая железом белым, в ней 7 коробок». И любой из этих «коробок» был доверху набит кольцами золотыми, да не просто так, а с камнями «аматистовыми», «яхонтовыми, красными», «лазоревыми», «изумрудными, зелеными», «вишнёвыми» и т.д., а вкруг каждого из них были вделаны «алмазные искры, щетом 10 искр», и более; попадались алмазы и больше. Идут в списке густым потоком и кресты серебряные, золотые, иные с «бриллиантами Греческими громадными да 6-ю алмазными искрами», иные с «яхонтами, сих каменьев 8»; был и «крест золотой, в нем яхонтов белых 5, при них 4 искры алмазных», и т.д., и т.п.

В сём сундуке в отдельном «коробке» лежало и добро сугубо женское: серьги многие, все драгоценные, среди них и «золотые, с искрами алмазными, щетом 8 искр», и «золотые, под сподом финифть, алмазных искр 24»; и «подвески по одному зерну жемчужному, но громадному», и «серебряные, вызолоченые, в середине изумруд зеленый, вкруг осыпано алмазных 12 искр, в подвесках по 4 искры алмазных же», и многие, повторяем – весьма многие другие.

Серьгами не заканчивалось: имела гетманша и многие «запоны» (пояса). А также «на шнурке шоуковом зеленом, в них камушков красных 35, искр алмазных 9 искр» (и было таких 7 штук), и «пуговицы золотые громадные, в них искры яхонтовые, красные», и цепи «женские золотые, что носят на шее», и прочую «бижутерию»

Жемчугов было у неё – россыпи: тут и «перло жемчугу большова в шесть ниток, по краям по одной тёмной гагатке, ленты по финишам красные, травы белые», и «перло небольшого жемчугу в 35 ниток, по краям по жолтому камушку несложному, ленты по финишам жолтые, травы белые»; и «перло среднево жемчугу в 7 ниток, по краям гагатки черныя» (список вновь-таки возможно продолжать и продолжать). Какая-то «нитка», по всей видимости, разорвалась – в этот самый момент же, в уголке, в бумажку завёрнутые, хранились: «зерен жемчужных, громадное 1, небольших 30 зерен».

Была бы это не статья, а заявка на книгу, то просили бы мы под неё тысячу страниц, никак не меньше того – дабы добротным деловым стилем, известным во Франции, как «бордеро» (перечисляя в столбик; как оно, фактически, и фигурирует в цитируемой нами «описи»), дать полное представление о том, что у Полуботков якобы «отобрали», и что в действительности возвернули – потому, что не было решения суда с конфискацией; возвратилось всё назад до последнего гвоздя.

А кроме этого «гвоздя» одних лишь кафтанов зимних, на меху, имел полковник черниговский 40 штук: и беличьих, и песцовых, и рысьих (а летних, поди, ещё больше).

Раздельно – сундуки тканями и мехами, раздельно – с позументом и кружевами, раздельно – с парадным оружием, с серебряным конским убором, церковной утварью и другим. И без того, либо приблизительно так, было оно по всем дворам его: в Стародубе и в Михайловке, в Любече и в Лебедине, в Великой Веси и Глухове, Белоцерковцах, Новых и Старых Боровичах Млинах ets.

* * *

И что же дальше? А дальше было примерно так, как в пословице: «Погиб Максим, ну и хрен». На хороших полвека о Полуботке попросту забыли. «Откопал» его, и снова «вернул к судьбе», вероятнее, масон Жан-Бенуа Шерер, друг авантюриста и знаменитого мистика Джузеппе Бальсамо (Калиостро). В 1780-х годах, в то время, когда Бальсамо вовсю «отжигал» в Петербурге под именем «графа Феникса», Ж.-Б.

Шерер служил во Французском консульстве в качестве атташе. Имеется вывод, что «он был разведчиком и трудился на дипломатию Франции. История, юриспруденция и география – это для прикрытия его мотаний по Европе.

В конце XVIII века отношения России и Франции были очень напряжены, что и растолковывает интерес Шерера к нашим делам».

Итогом нахождения в Северной Пальмире этого атташе стало его произведение «Анналы Малой России, либо История казаков запорожских и украинських», изданное во Франции в 1788-ом, а в Германии – в 1789-ом годах (начало революции, взятие Бастилии – 14 июля этого года). В нём он (дадим должное) ни разу не именует Полуботка гетманом, в большинстве случаев – полковником, в один раз, но, повышая до звания «генерала». Но наряду с этим вкладывает в его уста невесть откуда забранные пространные обличительные речи, каковые Петру I, по воле автора, приходится всегда терпеливо выслушивать: о якобы попираемых «вольностях», известных со времён Богдана Хмельницкого, восстановлении неких «прав» и «свобод».

Эту несусветную чушь (в случае если говорить прямо ) подхватил и разнёс Д. Н. Бантыш-Каменский – правитель канцелярии малороссийского военного губернатора князя H. Г. Репнина, назначенного на данный пост в 1816 году. Потом, полностью, а также с добавлениями от себя, клюкву впитало в себя опубликованное полвека спустя, непременно гениальное, но ещё более лживое по собственной сути, произведение «История русов» – «злобный политический пасквиль, рассчитанный на литературы и русской полное невежество публики», – согласно точки зрения польского историка Януша Тазбира.

Позже к делу подключился и Н. А. Маркевич, создатель «Истории Малороссии» (пребывавший в родстве с Полуботками). Иллюстративный материал обеспечил «издатель, книгопечатник, историк, коллекционер», как пишет о нём справочное издание, Платон Петрович Бекетов, что примечательно – глава, в одно время (1811-1823), древностей и Общества истории русских. Бекетовская картина изображала в действительности не Павла, а Леонтия Полуботка (отца мятежного полковника), но уже утверждала его в наказном гетманском преимуществе и воспроизводила обращение, якобы нахально сказанную наглым «борцом за малороссийские права».

П. П. гравюра и Бекетов им изданная

История, как наука, очень динамично развивалась в то время (средина ХІХ века). В 1853-1855 годах историком, археографом, потом академиком А. Ф. Бычковым были изданы в Петербурге «Юрналы и походные издания Петра Великого, с 1695 по 1725 гг.»; чуть позднее, в 1867-ом, в Москве, показались в печати «Юрналы и камер-фурьерские издания», охватывающие период 1695-1747 годов; их опубликовал библиограф и библиофил С. А. Соболевский. По ним, и вторым подобным изданиям («Ежедневник камер-юнкера Ф.В.

Берхгольца 1721-1725 годов», скажем) возможно подённо, а другой раз и почасово установить, чем занимался Пётр Великий. Никакого «гетмана», само собой разумеется, он не посещал, на нарах в камере рядом с ним не сидел, и обличительных речей ни при каких обстоятельствах не выслушивал – доказанный факт.

Первым это подтвердил тогда еще юный историк А. М. Лазаревский. В издании «Базы» в первой половине 60-ых годов XIX века он разместил статью называющиеся «Сказал ли Павел Полуботок Петру Великому обращение, приводимую Конисским?». Он же, кажись, первым и указал на неверное в целом отношение к личности Полуботка.

Данным вопросом (в той либо другой мере) занимались кроме этого историки Н. И. Костомаров, национально-озабоченный Я. Н. Шульгин (не путать с В. В. Шульгиным, русским монархистом и националистом, также киевлянином!), А. И. Ригельман, С. М. Соловьёв Самый же компетентным появлялся тут В. Л. Модзалевский. В одном из самых авторитетных русских биографических источников финиша XIX – начала XX столетий – «Русском биографическом словаре (в 25-ти томах) А. А. Половцова, была помещена его, В. Л. Модзалевского, статья о Павле Полуботке. По меркам отвлечённого издания она огромна: 20 страниц печатного текста.

Истина была, так, установлена. Ну и что с того? Павла Полуботка настойчиво именовали «наказным гетманом», а также легко гетманом, «борцом за независимость Украины», «уморённым гладом по обычаю столичному».

М.С. Грушевский по заказу правительства Австрии, подготовившегося к войне с Россией, и ассигновавшего на пропаганду больше средств, чем на постройку собственного имперского флота, написал во Львове (тогда Австро-Венгерская империя) множество «работ», основной из которых стала пресловутая восьмитомная «История Украины-Руси».

Места живого, что именуется, не оставили на этих «трудах» историки И. А. Линниченко, А. Е. Пресняков, А. В. Стороженко, князь А. М. Волконский (священник, кстати), А. И. Дикий, В. А. Мякотин, Т. Д. Флоринский и другие. Б. М. Юзефович по большому счету писал о Грушевском как об «учёном-лгуне».

Примкнул к данной теме и Н.Н. Аркас, сын генерал-адъютанта Н.А.

Моя душа — Россия. Дочь художника — Барченкова Наталья Николаевна

Увлекательные записи:

Похожие статьи, которые вам, наверника будут интересны: