Дневник блокадницы ангелины ефремовны крупновой-шамовой

      Комментарии к записи Дневник блокадницы ангелины ефремовны крупновой-шамовой отключены

Дневник блокадницы ангелины ефремовны крупновой-шамовой

Подробный ежедневник блокадницы Ангелины Ефремовны Крупновой-Шамовой отыскан в Петербурге на муниципальный свалке. Нашедшие его пенсионеры передали неповторимый документ в редакцию «Новой».

Рукопись нашли два петербуржца, которым за восемьдесят, – Лев Михайлович Михрютин и Александр Петрович Шишлов. Нашли на помойке рядом от дома № 56 по улице Савушкина. В тетради в клетку – блокадная история Ангелины Ефремовны Крупновой-Шамовой.

смерть и Кровь

Погибла 26/IV 1942 г. отечественная дочь Милетта Константиновна, рожденная 11/VIII 1933 г. – 8 лет 8 дней и 15 месяцев от роду.

Федор жил с 7/IV 1942 по 26/VI 1942 года – 80 дней…

26/IV дочь погибла в час ночи, а в 6 утра кормить Федора грудью – ни одной капли молока. Детский доктор сообщила: «Я счастлива, в противном случае мать (другими словами я бы) погибла и покинула бы трех сыновей. Не жалей дочь, она недоносок – погибла бы в восемнадцать – в обязательном порядке».

Ну а раз молока нет, я 3/V 1942 года сдала в Университет переливания крови на 3-й Советской улице, не помню, сколько гр., так как я донор с 26 июня 1941 года. Будучи беременной Федей, сдала крови: 26/VI – 300 гр., 31/VII – 250 гр., 3/IX – 150 гр., 7/XI – 150 гр. крови. Больше уже запрещено.

11/XII – 120 гр. = 970 гр. крови.

12/I 1942 г. – уже давно ходили пешком, я шла по льду наискосок от университета к Адмиралтейству по Неве. Утро было солнечное, морозное – находились вмерзшие в лед катер и баржа. Шла с 18-й линии В.О. сперва по Громадному пр. до 1-й линии и до Невы мимо всех коллегий и Меньшикова дворца университета.

Позже от Невы по всему Невскому пр., Староневскому до 3-й Советской…

А как разделась, доктор – юный мужчина – ткнул рукой в грудь: «Что это?» А я ответила: «Буду в четвертый раз матерью». Он схватился за голову и выбежал. Вошли сходу три доктора – оказывается, беременным нельзя сдавать кровь – карточку донора зачеркнули.

Меня не покормили, выгнали, а я должна была взять справку на февраль 1942 года, на паёк батона и рабочую (2 карточку, 900 гр. мяса, 2 кг крупы), если бы у меня забрали кровь…

Шла обратно медленно-медленно, а дома ожидали трое детей: Милетта, Кронид и Костя. А мужа забрали в саперы… Возьму за февраль иждивенческую карточку, а это – 120 гр. хлеба в сутки.

Смерть…

В то время, когда на лед взошла, заметила справа под мостом гору замерзших людей – кто лежал, кто сидел, а мальчик лет десяти, как живой, припал головкой к одному из мертвецов. И мне так хотелось пойти лечь с ними. Кроме того свернула было с тропы, но отыскала в памяти: дома трое лежат на одной полутораспальной кровати, а я раскисла – и отправилась к себе.

В квартире четыре помещения: отечественная – 9 метров, крайняя, бывшая конюшня хозяина четырех домов (19, 19А, 19Б, 19В). Воды нет, трубы лопнули, а все равно люди льют в уборные, жижа льет по стенке и застывает от мороза. А стекол нет в окнах, еще в осеннюю пору все они выбиты от взрыва бомбы.

Пришла к себе повеселевшая, а дети рады, что пришла. Но видят, что безлюдная, и ни слова, молчат, что голодные. А дома лежит кусочек хлеба. На три раза.

Взрослому, другими словами мне – 250 гр., и три детских кусочка – по 125 гр. Никто не забрал…

Затопила печку, поставила 7-литровую кастрюлю, вода закипела, кинула в том направлении сухую траву земляничника и черничника. Разрезала по тоненькому кусочку хлеба, намазала довольно много горчицы и весьма прочно посолила. Сели, съели, довольно много выпили чаю и легли дремать. А в 6 часов утра надеваю штаны, шапку, пиджак, пальто, иду очередь занимать.

В 8 лишь откроется магазин, а очередь долгая и шириной в 2–3 человека – стоишь и ожидаешь, а самолет неприятеля летит медлительно и низко над Громадным пр. В.О. и льет из пушек, народ разбегается, а позже опять со своей стороны поднимается без паники – жутко…

А за водой на санки ставишь два ведра и ковшик, едешь на Неву по Громадному проспекту, 20-й линии к Горному университету. В том месте спуск к воде, прорубь, и черпаешь в ведра воду. А вверх поднять сани с водой поддерживать друг друга.

Не редкость, половину пути пройдешь и разольешь воду, сама вымокнешь и опять идешь, мокрая, за водой…

Пуповина

В квартире пусто, не считая нас никого, все ушли на фронт. И без того с каждым днем. От мужа – ничего. И вот наступила роковая ночь 7/IV 1942 г. Час ночи, схватки. До тех пор пока одела троих детей, белье собрала в чемодан, двоих сыновей привязала к санкам, дабы не упали, отвезла их во двор к помойке, а чемодан и дочь оставила в подворотне.

И родила… в штаны…

Забыла, что у меня дети на улице. Шла медлительно, держась за стенке собственного дома, тихо-тихо, опасалась задавить малютку…

А в квартире – мрачно, а в коридоре – вода с потолка капает. А коридор – 3 метра шириной и 12 – в длину. Иду тихо-тихо.

Пришла, скорей расстегнула брюки, желала положить малыша на оттоманку и от боли утратила сознание…

Мрачно, холодно, и внезапно раскрывается дверь – входит мужчина. Выяснилось, он шел через двор, заметил двоих детей, привязанных к санкам, задал вопрос: «Куда едете?» А пятилетний мой Костя и говорит: «Мы едем в родильный дом!»

«Эх, дети, предположительно, вас мама на смерть привезла», – предположил мужчина. А Костя и говорит: «Нет». Мужчина без звучно взялся за санки: «Куда везти?» А Костюха руководит.

Наблюдает человек, ко всему прочему одни санки, еще ребенок…

Так и довез детей до дому, а дома зажег огарок в блюдечке, лак-фитиль – коптит плохо. Сломал стул, разжег печурку, поставил кастрюлю с водой – 12 литров, побежал в родильный… А я поднялась, дотянулась до ножниц, а ножницы тёмные от копоти. Фитилек обрезала и разрезала такими ножницами пуповину напополам…

Говорю: «Ну, Федька, добрая половина тебе, а вторая – мне…» Пуповину ему я обвязала тёмной ниткой 40-го номера, а собственную – нет…

Я же, хоть и четвертого родила, но ничегошеньки не знала. А тут Костя дотянулся из-под кровати книгу «дитя и Мать» (я постоянно читала в конце книги, как избежать нежелательной беременности, а тут прочла первую страницу – «Роды»). Поднялась, вода нагрелась.

Перевязала Федору пуповину, отрезала лишний кусок, смазала йодом, а в глаза нечем пускать. Чуть дождалась утра. А утром пришла старуха: «Ой, да ты и за хлебом не ходила, давай карточки, я сбегаю».

Талоны были отрезаны на декаду: с 1 по 10-е число, ну а в том месте оставалось 8, 9 и 10-е – 250 гр. и три по 125 гр. на трое суток. Так данный хлеб нам и не принесла старуха… Но 9/IV я ее заметила мертвую во дворе – так что не за что осуждать, она была хорошим человеком…

Сестра пришла из родильного и кричит: «Где вы, у меня грипп!» А я кричу: «Закройте дверь с той стороны, в противном случае холодно!» Она ушла, а Костя пятилетний поднялся и говорит: «А каша-то сварилась!» Я поднялась, печку затопила, да каша застыла, как кисель.

Вот съели мы эту кашу без хлеба и выпили 7-литровую кастрюлю чаю, я одела Феденьку, завернула в одеяло и отправилась в роддом имени Ведемана на 14-ю линию. Принесла, мамочек — никого. Говорю: «Обработайте пупок сыну».

Врач в ответ: «Ложитесь в поликлинику, тогда обработаем!» Я говорю: «У меня трое детей, они остались в квартире одни». Она настаивает: «Все равно ложитесь!» Я на нее закричала, а она позвонила главному врачу. А главный врач закричал на нее: «Обработайте ребенка и дайте справку в загс на метрики и на детскую карточку».

Она развернула ребенка и заулыбалась. Пуповину, перевязанную мной, похвалила: «Молодец, мама!» Отметила вес малыша – 2,5 кг. В глазки разрешила войти капли и все справки дала. И отправилась я в загс – на 16-й линии он размешался, в подвале исполнительного комитета. Очередь огромная, люди стоят за документами на мертвых.

А я иду с сыном, народ расступается. Внезапно слышу, кто-то кричит: «Нахлебника несешь!» А другие: «Победу несет!»

Выписали метрики и справку на карточку детскую, поздравили, и отправилась я к главе исполнительного комитета. По лестнице широкой встала и заметила старичка, сидящего за столом, перед ним – телефон. Задаёт вопросы, куда и для чего иду.

Отвечаю, что родила сына в час ночи, а дома еще трое детей, в коридоре – вода по щиколотку, а в помещении – две стенки лицевые, и к ним прилипли подушки наполовину влажные, а со стенку жижа ползет…

Он задал вопрос: «В чем нуждаетесь?» Я ответила: «Дочь восьми лет, сидя ночью под аркой на санках, продрогла, ей бы в поликлинику».

Он надавил какую-то кнопку, вышли три девушки в военной форме, как по команде, подбежали ко мне, одна забрала ребенка, а две – меня под руки и проводили к себе. Я расплакалась, устала внезапно, едва-едва дошла до дому…

В тот же сутки нас переселили в другую квартиру на отечественной же лестнице — четвертый этаж. Печка исправная, в окно засунуты два стекла из отечественного книжного шкафа, а на печке — 12-литровая кастрюля стоит с тёплой водой. Доктор женской консультации, пришедшая также на помощь, принялась мыть моих детей, первой — Милетту — обнажённая голова, ни одного волоса Так же и у сыновей — худые, страшно наблюдать…

Ночью – стук в дверь. Я открываю, стоит в дверях моя сестра Валя – она пешком шла с Финляндского вокзала. За плечами – мешок.

Раскрыли, боже: хлеб чисто ржаной, солдатский, булка – кирпичик пышный, мало сахара, крупа, капуста кислая…

Радио трудилось дни. На протяжении обстрела – сигнал, в убежище. Но мы не уходили, не смотря на то, что отечественный район ежедневно из дальнобойных орудий обстреливали.

Но и самолеты бомб не жалели, кругом фабрики…

26/IV 1942 г. – Милетта погибла в час ночи, а в шесть утра радио известило: норму на хлеб прибавили. Рабочим – 400 гр., детям – 250 гр Весь день в очередях совершила. Принесла хлеб и водку…

Милетту одела в тёмный шелковый костюм… Лежит на столе в маленькой комнате, прихожу к себе, а два сына, семи лет Кронид и пяти лет Костя, валяются пьяные на полу – добрая половина маленькой выпита… Я испугалась, побежала на второй этаж к дворнику – ее дочь окончила мединститут.

Она пришла со мной и, заметив детей, захохотала: «Пускай дремлют, лучше их не тревожь»…

Глаза заросли мхом

6/V 1942 г. утром ушла за хлебом. Прихожу, а Кронида не определить – опух, стал весьма толстым, на куклу Ваньку-встаньку похож. Я его завернула в одеяло и потащила на 21-ю линию в консультацию, а в том месте – закрыто. Тогда понесла его на 15-ю линию, где также дверь на замке. Принесла обратно к себе.

Побежала к дворничихе, позвала доктора. Доктор пришла, взглянула и заявила, что это третья степень дистрофии…

Стук в дверь. Открываю: два санитара из поликлиники имени Крупской – по поводу дочки. Я перед их носом дверь закрыла, а они опять стучат. В этот самый момент я опомнилась, дочки-то нет, а Кроня, Кронечка-то живой. Я дверь открыла, растолковала, что сына нужно в поликлинику.

Закутала его в одеяло и отправилась с ними, прихватив метрики и детскую карточку.

В приемном покое доктор мне говорит: «У вас же – дочь». Отвечаю: «Дочь погибла, а вот сын болен…» Сына забрали в поликлинику…

Слез нет, но на душе пусто, жутко. Костюха притих, меня целует и за Федей заботится, а Федя лежит в ванне детской, оцинкованной…

9/V 1942 г. Мой супруг пришел пешком с Финляндского вокзала на дни. Сходили за справкой и тележкой для похорон на Смоленском кладбище. Не считая моей малышки – два неопознанных трупа…

Одну из погибших дворники волокли за ноги, и голова ее стучала по ступеням…

На кладбище не было возможности плакать. Милетту отнесла и положила бережно на «поленницу» из погибших незнакомая дама… 15 дней пролежала Милетта дома, глаза мхом заросли – было нужно личико закрыть шелковой тряпочкой…

Легкая почва

По радио говорят: «Любой ленинградец должен иметь огород». Все скверы перевоплощены в огороды. Семена моркови, свеклы, лука дают безвозмездно. У нас на Громадном проспекте посажены щавель и лук. Еще радиообъявление: возможно взять пропуск в Бергардовку, во Всеволожск, а у меня в том месте Валя в военного госпиталь трудится. Я в 16-е отделение милиции, к главе.

Он мне пропуск выписывает, а я его прошу на время отъезда няньку. И он приводит к женщине – Рейн Альму Петровну и задаёт вопросы ее: «Отправишься в няньки к ней? – на меня показывая. – У нее три сына: один семи, второй – пяти лет, а третий и вовсе новорожденный…»

Она отправилась ко мне к себе. А я пешком на Финляндский вокзал. Поезд шел ночью, обстрелы. Приехала я во Всеволожск в пять утра: солнце, листья на деревьях распускаются.

Валин госпиталь – бывший пионерлагерь.

Сижу на берегу речки, птицы поют, тишина… Как в мирное время. Вышел из дома какой-то дед с лопатой.

Задаёт вопросы: «Что тут сидите?» Растолковываю: «Вот, приехала огород копать, а лопату в руках не могу держать». Он мне дает лопату, показывает, как копать, а сам садится и наблюдает, как я тружусь.

У него почва легкая, ухоженная. Громадный участок перекопала, а тут и моя Валя пришла: несет пол и хлеб-литра тёмной смородины…

Я села, понемногу щиплю хлеб, ем ягоды, запиваю водой. Подошел ко мне дедушка и говорит: «Пиши заявление – даю тебе две помещения и комнатушку на чердаке…»

Так я собственных неподалеку, но из города вывезла. Феденьку забрали в круглосуточные ясли, а за Костюхой наблюдал дедушка…

6/VI отправилась в Ленинград за Кронидом. Выписали его из поликлиники с заключениями: дистрофия III степени, паратиф, остеомиелит. Ни одного волоса на голове, но вшей белых, больших 40 штук убили.

Весь день сидели на вокзале. Познакомилась с дамами, каковые растолковали: это трупная вошь, к человеку здоровому не бежит…

В пять утра вышли из поезда. Сын тяжелый, несу на руках, голову не имеет возможности держать. В то время, когда добрались до дома, Валя на него взглянула и начала плакать: «Погибнет…» Пришла доктор Ирина Александровна, укол сделала и без звучно ушла.

Кроня открыл глаза и сообщил: «Я – молодец, кроме того не поморщился». И заснул…

А в 9 часов утра пришли доктора: главный врач военного госпиталя, медсестра и профессор, осмотрели, дали советы. Мы их, как имели возможность, делали. Лишь он все равно голову не держал, весьма был не сильный, не ел – лишь выпивал молоко.

С каждым днем мало поправлялся…

Я старалась получить. Девичьи гимнастерки делала, убавляя те, что были шиты для мужиков. А заказчицы мне несли кто похлебку, кто кашу.

А я, как умела, все шила.

Сын умирал, как взрослый

На побывку приехал супруг и сказал, что из саперов его переводят в машинисты, в Ленинград. «Я же моряк, – сообщил. – И паровозов не знаю». Глава его кроме того обнял: «Это значительно лучше: принимай новенький катер в ЦПКиО, грузи в товарняк — и на Ладогу!…»

6/VII 1942 г. Едем в Ленинград. Кроню должны положить в поликлинику, а я сдаю кровь – нужно детей подкормить… Сижу с сыновьями в Университете переливания крови – в том месте, где доноров кормят обедом. Хлебаем суп, а нас армейский обозреватель снимает и, радуясь, говорит: «Пускай фронтовики взглянут, как вы тут, в Ленинграде…» Позже идем в поликлинику Раухфуса. В том месте у меня берут документы, и Кроня уходит в палату.

Сын пролежал в поликлинике четыре месяца…

А 26/VII погиб Феденька, Федор Константинович. Я его забрала из яслей уже неисправимого. Умирал, как взрослый. Вскрикнул как-то, глубоко набрался воздуха и выпрямился

Я его завернула в одеяльце-конверт, прекрасное, шелковое, и понесла в милицию, где выписали похоронное свидетельство… Отнесла я его на кладбище, тут же нарвала цветов, в почву его положили без гроба и закопали… Я кроме того не имела возможности плакать…

1 июля 1942 года я пришла в отдел кадров пароходства. Поведала: дочь и сына похоронила. А супруг служит на Ладоге. Попросилась в матросы. Растолковала: карточек мне не нужно, я – донор, приобретаю рабочую карточку, а нужно мне постоянный пропуск на Ладогу. Он забрал паспорт, поставил штамп, выписал пропуск до Осиновца, осиновецкого маяка.

Выписал постоянный билет во второй вагон идущего в том направлении поезда – бесплатный, и уже 10 числа я приехала в пункт назначения. В порт меня пропустили. Мне растолковали, что катер, возивший эвакуированных и продукты (прекрасно, груз успели выгрузить), на протяжении бомбежки ушел на дно. А команда – капитан, матрос и механик – спаслись, выплыли.

Позже катер подняли, и сейчас он в ремонте…

Катера шли в большинстве случаев в Кобону, везли живой груз… Иногда я ездила в город. Но забрать с собой кроме того крупинки, кроме того пылинки муки не имела возможности – в случае если отыщут, тут же расстрел.

Над пристанью, где лежат мешки с крупой, горохом, мукой, самолет бреющим полетом пролетит, продырявит, в воду запасы сыплются – беда!

Мой Костя делал пек и закваску оладьи – к нам приходил целый пирс. Наконец, глава порта распорядился снабжать нас маслом и мукой. В противном случае военные и грузчики добывали из воды размокшую массу и – на плиту. Съедят, в этот самый момент же заворот кишок, умирают…

какое количество таких случаев было!

Так что я снова пришлась ко двору. У меня две рабочих карточки: одну отдаю в детский сад, в том месте довольны, за Костюхой уход хороший, а другую карточку даю Вале. Как еду к деду, у которого отечественные вещи, он меня ягодами и капустой балует. И еще дает яблочки, я их в Ленинград, в поликлинику к Кроне. Угощу няньку, доктора, разнесу письма из Осиновца и обратно на Ладогу, в порт…

Так и кручусь, как белка в колесе. Ухмылки людей – в качестве подарка, да и супруг рядом…

27/VIII. Скоро лето прошло. Ладога бурная, мороз, ветер, бомбежки усилились… Плывем в Кобону.

Груз выгрузили, неподалеку от берега катер отправился ко дну.

Костю направили на водокачку (станция Мельничный Ручей). Дни дежурит, двое – свободен…

Кроню в то время из поликлиники имени Раухфуса перевезли в поликлинику на Петроградку, заявили, что в том месте сделают операцию. Положили его в женское отделение. Дамы его полюбили – учили шитью, вязанию…

В последних числах Декабря Кроне удалили кусок челюсти, в январе приказали забирать к себе.

3/I 1943 г. Опять ходила просить жилье, внесли предложение пустующий дом в Мельничном Ручье…

Человек появился!

…Продолжительно не бралась за ежедневник – не до того было. Отправилась к врачам. Они меня осматривают, слушают, как ты в том месте у меня растешь, а я с тобой говорю, глажу тебя – грежу, дабы нежная росла, пригожая, умная.

А ты как словно бы слышишь меня. Костя кроватку уже тебе принес плетеную – прекрасную, ожидаем тебя с великой эйфорией. Знаю, что ты – дочка моя, растешь, знаешь, какой была Милетта…

не забываю, блокада – она братьев бережет. Я уйду, а они втроем одни. Как начнется бомбежка, она всех – под кровать… Мороз, голод, она последними крошками с ними поделится. Видела, как я хлеб дроблю, и также дробила. Покинет себе кусочек мельче, а горчицы побольше, как я…

Страшно одним в четырехкомнатной квартире… Как-то бомба во дворе разорвалась – стекла с соседнего дома сыплются, а отечественный шатается…

…Я кровь не сдаю с мая месяца, поскольку знаю, что это вредно тебе, моя ненаглядная дочечка. Стала женой поленом, мимо соседи идут – радуются, прорвана блокада…

Воины 63-й Гвардейской дивизии подарили моему мужу Косте новую офицерскую шубу. Полная изба народу, шум, шутки, счастье! Неужто сзади блокада!

2/II 1943 г. Я говорю Косте: «Беги за доктором, начинается!» На плите стоит 12-литровая кастрюля с теплым кипятком, а в 7-литровой уже кипит вода. А день назад, 1 февраля, меня наблюдал доктор, запустил капли в глаза, дал мне йод, шелковую нитку в мешочке и сообщил: «В больницу не ходи – в том месте дикий мороз, и целый он завален покойниками, да и находится за 4 километра от дома…»

Возвратился супруг, лица на нем нет. Не нашёл в поликлинике ни единого человека – видно, ночью негромко снялись… Люди ему заявили, что не сильный послали в тыл, а тех, кто покрепче, – на фронт…

Схватки уже нетерпимые. Дети дремлют в помещении, я стою в корыте, в Костиной рубахе. Он – наоборот меня, ножницы наготове… Уже держит твою головку, уже ты у него на руках…

Лицо у него яркое… Я беру тебя на руки. Он режет пуповину, смазывает йодом, завязывает. Рядом ванночка.

Льет на головку воду – голова у тебя волосатая. Кричишь, дети вскакивают, папа им кричит: «На место!»

Заворачивает тебя, несет в постель…

Я моюсь, Костя берет меня на руки и также несет в постель. А сам выливает из емкостей воду, моет пол, моет руки и приходит наблюдать, как ты дремлешь в кроватке. Позже подходит ко мне, гладит по голове, хочет спокойной ночи, идет дремать на кухонную скамейку…

Луна за окном огромная…

Утром супруг говорит мне: «Всю ночь не дремал, слушал, как сопит дочь. И надумал: давай назовем ее Надеждой и будем думать, что нас ожидает радость и Надежда».

Обзор на дневник Barbie

Увлекательные записи:

Похожие статьи, которые вам, наверника будут интересны: